«Девочка, что же ты наделала?»

1. Когда, уехав, теряешь детей: история Александра Савельева

Летом 2024 года дочь сказала Александру Савельеву: «Папа, ты меня бросил».

Савельев напомнил, что перед отъездом они всё обсудили. 52-летний айти-менеджер Александр уехал от дочери, полагая, что получил ее согласие. В сентябре 2022-го, когда в России объявили мобилизацию, Александр спросил 11-летнюю девочку, не будет ли она возражать, если он на время уедет, и та ответила, что не будет: «Лучше папа живой, чем в тюрьме или окопах».

Два года спустя, проведя их без отца, Кристина отвечала иначе: «Пап, ну ты же мой отец. Ты взрослый человек, а я маленькая девочка. Как я могла сказать тебе “нет”? Тогда я думала, что не против. А сейчас у меня ощущение, что ты просто меня бросил. Свалил в какую-то свою Францию».

Через полтора года после этого разговора Савельев вернулся в Москву, потому что понял: связь с дочерью, которую он рассчитывал сохранить на расстоянии, почти исчезла.

«Пап, война будет?»

Александр развелся с матерью Кристины, когда девочке было восемь, и снял квартиру в десяти минутах ходьбы от нее. Он делал всё, чтобы не стать «воскресным папой». По очереди с бывшей женой отводил дочь в школу. По вечерам приходил читать перед сном, по выходным они гуляли в «Музеоне», а зимой, когда из-за морозов не хотелось никуда идти, просто оставались дома и смотрели сериалы.

В конце 2021 года Кристина спросила: «Пап, война будет?» Александр ответил, что это кажется нерациональным и потому маловероятным. Мать заверила ее, что вторжения точно не будет.

— Когда оно всё же началось, мы с дочерью ходили шокированные, — вспоминает Александр. — А может быть, это просто мой шок ей передавался.

Они всегда разговаривали обо всём. «Одиннадцать лет кажется еще маленьким возрастом, но у меня было ощущение, что я разговариваю со взрослым ребенком — очень мудрым», — говорит Александр. Поэтому, когда началась мобилизация, он тоже решил говорить с дочерью прямо. Получив ее «разрешение», отец уехал сначала в Ригу, а весной 2023 года перебрался во Францию по гуманитарной визе.

Савельев был уверен, что расстояние можно победить технологиями. Он хотел созваниваться с дочерью каждый день в одно и то же время, но ей это казалось неудобным и непривычным. Ни она, ни старший сын Александра от первого брака (к 2022 году уже совершеннолетний) Антон не любили видеозвонки. «Пап, я на дух их не переношу. Просто пиши», — говорил сын.

Поначалу дочь всё же звонила, когда ей требовалась помощь. Александр мог стоять на рынке в Риге, выбирать продукты — и в этот момент разбираться с учителем физкультуры, который не отпускал детей с урока. Он писал классному руководителю, подключался из Франции к школьным собраниям и пытался ненадолго делать вид, что никуда не уезжал.

Вскоре после отъезда Александр прочитал роман «А дальше — море». Его героиню, лондонскую девочку примерно того же возраста, что его дочь, во время Второй мировой отправляют в Америку. Сначала она и родители пишут друг другу теплые письма, потом переписка становится формальной и наконец прекращается. Пока идет война, девочка взрослеет вдали от семьи.

— Нам удалось протянуть пять месяцев на том, что я ее отец, который просто временно куда-то уехал. А потом общение начало меняться, — говорит он. — Я понял, что постоянный физический, тактильный, визуальный контакт с ребенком критически важен. Без него связь пропадает.

В 2023 году Александр еще часто приезжал в Москву. Несколько месяцев он провел с детьми, остался на Рождество — праздник, который они с дочерью всегда отмечали вместе. В 2024-м он пытался обустроиться в новой стране, поэтому не приехал ни разу.

«Alexander, sois réaliste»

Через несколько месяцев Кристина почти перестала отвечать Савельеву. Она могла не брать трубку месяц или два, а если брала, спрашивала: «Ну, что там?» Александр слышал в этом другое: «Кто ты такой, чтобы мне звонить?»

Иногда она присылала ему песни — например, «День отца» группы «Щенки». Александр спрашивал: «Дочь, я тебя чем-то обидел?» «Ты всё правильно понял, — однажды наконец ответила девочка. — Ты меня обидел. Тем, что тебя здесь нет. Тем, что ты не со мной».

Александр объяснял отчуждение дочери по-разному: наконец «догнавшим» ее переживанием развода родителей, напряжением между бывшими супругами, переходным возрастом. Но ни одно объяснение не меняло главного: дочери был нужен отец рядом, а его рядом не было.

— Я себя физически очень плохо из-за этого чувствовал, — говорит Александр. Через несколько месяцев дочь снова начала иногда отвечать, но разговаривали они уже раз в две недели или раз в месяц.

В начале января 2025 года Александр приехал в Москву на праздники. Вскоре Кристину, возвращавшуюся с подругой из школы, сбила машина на пешеходном переходе. Она получила травму головы.

Александр перенес обратный вылет и всё время провел в больнице с ней и бывшей женой. Но после выписки снова должен был уехать.

— Во Францию я возвращался в состоянии полного аута, — говорит он. — Произошедшее с дочкой я воспринял как сигнал: надо возвращаться домой.

К тому времени прохладнее стали и отношения с сыном. Антон ничего не предъявлял отцу, но после долгих расспросов признался: было бы нормально хотя бы раз в месяц встречаться, ходить в кафе съесть мороженое или выпить пива. Для этого Александр должен был жить то в России, то во Франции — режим, несовместимый с его финансовыми возможностями, работой и самой идеей эмиграции.

Изначально Александр надеялся обустроиться во Франции, сделать детям визы и перевезти их.

— Я думал, что уеду в Европу, подготовлю там плацдарм, сделаю им всем тоже визы и всех их заберу, — объясняет он. — Они приедут, осмотрятся, когда-нибудь в будущем дочь поступит в Сорбонну, сын найдет здесь работу.

Визы Савельев в итоге действительно оформил, «но по ним просто никто не смог поехать, потому что на это не было денег». Даже выучив язык, Александр не нашел работу с доходом, который позволял бы снимать квартиру, часто летать в Россию и привозить детей. Его зарплаты хватало только на комнату и жизнь в одиночку. Весь 2025 год он, по собственным словам, провел в апатии:

— Когда я ходил во Франции на курсы французского, преподаватель мне говорил: «Alexander, sois réaliste» («Александр, будь реалистом». — Прим. ред.). Тебе тут светит либо работа в «Макдональдсе», либо садовником, либо продавцом.

Прошлой осенью Александр записал дочери видео о предстоящих школьных экзаменах: в тот период она стала хуже учиться, и он хотел настроить ее на рабочий лад. Волнуясь, что Кристина отнесется к его наставлениям без энтузиазма, он долго правил текст, даже на всякий случай попросил ChatGPT найти токсичные формулировки. Кристина сначала отказывалась смотреть ролик, а потом написала: «Пап, это очень токсично». «Спокойно, у меня есть пруф», — быстро нашелся отец и прислал ей ответ нейросети о том, что «токсичности не обнаружено». И всё же никакая выверенная формулировка не могла заменить обычного разговора на кухне.

К концу года Александр понял, что теряет обоих детей. 

«Не могу присоединиться к общему празднику жизни»

В феврале 2026 года Александр вернулся в Россию и снова снял квартиру рядом с дочерью.

Он говорит, что за три года перестал ощущать Россию своим домом. Москва теперь кажется ему «большим восточным, отнюдь не европейским городом». Себя он называет человеком, потерявшим родину и оставшимся во внутренней эмиграции.

— Я не могу присоединиться к общему празднику жизни в Москве под названием «А что случилось?» — говорит Александр. — Все тут радуются, ходят на какие-то встречи. А я внутренне не могу себе позволить участвовать в этом веселье. И вообще не хочу ассоциировать себя с этим всем. Но огромный плюс в том, что здесь я могу общаться с детьми. Мы встречаемся, что-то делаем вместе. Уровень внутреннего разрыва уменьшился.

Прежняя близость с дочерью, впрочем, не вернулась. Иногда Кристина говорит, что ничего не помнит о жизни до десяти лет. Потом признается, что помнит, — просто не хочет, чтобы отец ссылался на то время, когда они были близки.

Дочь заходит к нему примерно раз в неделю. Иногда пишет: «Пап, мне не хватает на то-то — кинь денег». Александр по-прежнему боится, что слишком многое ей недодал, и хочет это компенсировать. Но Кристине уже не одиннадцать. Она подросток и не хочет гулять с родителями там, где ее могут увидеть одноклассники.

2. Когда приходится выбирать между папой и мамой: история Дениса Якорева

В конце сентября 2022 года Ольга Якорева убиралась дома, когда ей позвонил из Грузии бывший муж Дмитрий.

Он пытался получить гуманитарную визу в Германию. Нужно было срочно сообщить, кто уедет вместе с ним. Дмитрий хотел забрать их одиннадцатилетнего сына Дениса.

— У тебя есть два часа решить, отпускаешь ли ты его, — сказал он.

Ольга замолчала. Через несколько минут стала кричать в трубку: «Конечно, нет! Я никуда его не отпущу. Это какой-то бред». Дмитрий предложил не отвечать сразу и пообещал перезвонить через два часа.

— Мне хотелось вывезти сына, — объясняет он теперь. — Спасти от надвигающейся черноты — от школьной пропаганды. Дать ему жизнь с большим количеством перспектив.

Сев на диван, Ольга смотрела в одну точку. Всё ее «материнское нутро», вспоминает она, не позволяло даже представить жизнь без ребенка. Постепенно Ольга убедила себя: нельзя решать только из страха, что она не сможет жить без сына. Потом она позвонила матери и подруге. Обе поддержали ее.

— Я подумала, что здесь нет места эгоизму, — говорит она. — Мой материнский долг — поставить интересы сына выше своих.

Оставалось спросить Дениса. Ольга не стала объяснять ему политическую ситуацию и возможные последствия. Просто спросила, с кем он хочет жить: с мамой или с папой.

«Мамочка, я тебя очень люблю, — ответил Денис. — Но мне кажется, я сейчас должен быть с папой. Я очень за него переживаю. Как же он будет там один?»

Сейчас Денису пятнадцать. Тот разговор он помнит плохо, по детским меркам он был «очень давно».

— Окончательное решение принимал я, — говорит юноша. — Но тогда не мог осознать, что очень долго не увижу маму. Я вообще не понимал важности этого решения.

Что именно он выбрал, Денис понял только через несколько лет.

«Рыцарь в сияющих доспехах»

Ольга и Дмитрий познакомились в Петербурге в 2007 году. Через два года у них родился Денис. Когда мальчику исполнилось шесть, родители разъехались, но сохранили дружеские отношения. Они жили в соседних районах, и Денис половину недели проводил у матери, половину — у отца.

Дмитрий почти двадцать лет служил пожарным. После пожара в кемеровском торговом центре «Зимняя вишня» он публично критиковал реформы МЧС (за этого его понизили на службе), а позже стал муниципальным депутатом. О бывшем муже Ольга с уважением говорит: «Он всегда был и остается рыцарем в сияющих доспехах — без страха и упрека».

После начала полномасштабной войны Якорев выходил на антивоенные митинги, а в сентябре 2022 года вместе с другими петербургскими депутатами подписал обращение с призывом обвинить Владимира Путина в государственной измене. Через две недели объявили мобилизацию. Дмитрий жил в служебной квартире, руководство знало его расписание и данные военного билета. До мобилизации Дмитрий думал, что в худшем случае ему придется сесть в тюрьму. Теперь он понимал, что его могут не только посадить, но и отправить на войну.

Он задумался об отъезде, но уехать означало оставить всю прежнюю жизнь: «Моего ребенка, моих родителей, мою любимую работу». Якорев решил посоветоваться с сыном.

— Мне, скорее всего, надо уехать.

— А какие еще есть варианты?

— Если останусь, наверное, сяду в тюрьму.

— Тогда уезжай.

— Мы можем очень долго не увидеться.

— Ничего страшного. Уезжай.

После этого Дмитрий еще раз вышел на митинг против мобилизации. По дороге домой остановился на Марсовом поле, купил билет до Владикавказа и оттуда «отправился в пешее путешествие в Грузию». Вскоре он позвонил Ольге с вопросом о сыне.

«Я просто поняла, что больше не мать»

Когда всё решили, Дмитрий стал ждать Дениса в Тбилиси. Мальчик должен был уехать в конце ноября.

Незадолго до этого Дмитрий женился на Татьяне. С бывшей женой он познакомил ее еще в начале отношений; женщины хорошо поладили. Последние дни перед отъездом Дениса Татьяна провела у Ольги.

Они вместе собирали вещи. Мать хотела положить сыну с собой самое необходимое — и одного чемодана для этого явно оказалось недостаточно. В итоге мать и мачеха прыгали на чемодане, пытаясь утрамбовать вещи и застегнуть молнию. «Это даже в какой-то мере было весело», — вспоминает Ольга.

При этом сами сборы она сравнивает с подготовкой к похоронам. Перед событием, которое невозможно вынести, говорит Ольга, психика отключается: ты складываешь одежду, проверяешь документы — «и стараешься ничего не чувствовать».

В Германии Дениса, Дмитрия и Татьяну поселили в лагере для беженцев. Следующие полгода они втроем жили в маленьком немецком городе и спали на раскладушках в одной комнате. Никто не знал по-немецки ни слова. Временная школа, куда отдали Дениса, ему тоже мало помогала.

— Потому что обучение немецкой грамматике проходило на немецком же языке, который я совершенно не понимал, — говорит подросток.

Для Ольги же эти два года стали «самой черной порой» жизни.

— Я просто поняла, что я больше не мать в полноценном смысле слова, — говорит она.

Одиннадцать лет жизнь Ольги была выстроена вокруг материнства. Она работала клиническим психологом, встречалась с друзьями и занималась своими делами, но основой для нее был общий быт с сыном.

— Моя жизнь шла по одному сценарию — и должна была идти дальше, потому что никто не думал, что начнется война. А потом эта роль резко ушла. Я больше не собираю его в школу. Могу дотянуться до ребенка только посредством телефона.

Сначала Ольга звонила сыну ежедневно. Почти каждый разговор заканчивался ее слезами. Потом она решила, что делает хуже им обоим: «Я позвоню, буду смотреть на него, молчать и плакать. Зачем?» — и перестала звонить. Иногда они не разговаривали неделями. Тогда Дмитрий и Денис сами устраивали «контрольный звонок», чтобы узнать, всё ли с ней в порядке.

У Ольги начался тяжелый депрессивный эпизод. Она почти ни с кем не общалась и с трудом справлялась с обычными делами, но продолжала принимать пациентов. Час ехала до клиники и весь этот час плакала: «[Чувствовала, что] слезы просто бегут и мне их не остановить». Сначала пыталась спасаться работой, а по вечерам — алкоголем, но от него становилось еще хуже. Потом начала принимать антидепрессанты, пошла к психотерапевту и начала осторожно перестраивать жизнь.

Дмитрий, в свою очередь, винил себя:

— Я прорыдал первые месяцы, что я — источник этих проблем. Что если бы я не выебывался, то все бы жили дома и никому не пришлось бы страдать.

Ольга тоже столкнулась с чувством вины, но по другому поводу: она не была уверена, что поступила правильно. Однажды подруга сказала ей: «Ну, что ты так переживаешь? Ты же сама решила отдать своего ребенка». Неожиданно для нее самой, когда другой человек вслух озвучил то, в чём она сама себя винила, Ольга возмутилась:

— Она размыла ответственность и перегрузила на меня вину людей, которые развязали войну и создали ситуацию, где хорошего решения для семьи не существовало.

Через некоторое время к ней на прием пришел подросток чуть старше Дениса. Ольге казалось, что она видит в нём сына: такой же замкнутый, тонко чувствующий. Она понимала, что переносит на пациента материнские чувства, но смогла ему помочь. Общение с ним помогло и ей самой.

«Просто чужой»

Денис тем временем учился жить без матери и привыкал к Германии. Через полтора года семья переехала из лагеря в съемную квартиру, а мальчик поступил в обычную немецкую школу.

— Я был социально изолирован на протяжении долгого времени, — рассказывает он. — В одной из школ меня травили немцы из-за того, что я мигрант.

Денис долго плохо говорил по-немецки. Перелом произошел, когда в школе начались групповые задания: он стал общаться с одноклассниками и постепенно подружился с несколькими из них.

— Сейчас я интегрирован в мой класс и спокойно могу общаться с любым человеком. Это заняло у меня ни много ни мало два с половиной года, — говорит подросток. — Но интегрироваться в общество гораздо сложнее.

В Германии Денис по-прежнему чувствует себя одиноко. «Я не ощущаю себя частью немецкого общества. Ну, я чужой просто. Просто чужой».

С мамой они первые два года не виделись вообще. Только летом 2024 года Денис впервые приехал в Петербург: Семья к тому времени закончила оформление ВНЖ в Германии и смогла купить ему билет.

Для Ольги эта встреча стала переломной. Она снова могла обнять сына, поцеловать и убедиться: они способны видеться. Материнство перестало казаться потерянной частью жизни.

— Я встала на рельсы мамы, которая по обстоятельствам не живет с ребенком. Но это больше не делало мою жизнь невыносимой, — говорит Ольга.

Денис провел с матерью месяц. Они гуляли, занимались спортом и много разговаривали — особенно о вещах, которые Денис не мог обсуждать с другими. Он ценил, что мать-психолог может помочь ему разобраться в себе. Но окончательно осознать, что с ним произошло, Денис смог только во время следующей поездки в Россию — летом 2025 года.

Выбор, который в одиннадцать лет казался простым, теперь выглядел иначе. Денис начал остро скучать по матери, друзьям, Петербургу и всей прежней жизни: «Ностальгия, но неприятная. Я осознал, что ситуация — абсолютный пиздец, как по мне».

Однажды они с Ольгой заговорили о войне, жизни в России и трудностях близких. Денис впервые расплакался навзрыд — от грусти и злости, которые долго не мог назвать.

Дмитрий тем временем заново строил жизнь в Германии. Он прошел интеграционные курсы, выучил немецкий до уровня B2 и устроился на завод: «Вот уже четыре месяца я — счастливый пролетарий. Я полирую пластины, круглые шайбы».

Вернуться в профессиональную пожарную службу не позволил возраст, но от первой профессии он не отказался. В Германии многие пожарные части работают на добровольной основе, и, несмотря на свой 20-летний опыт работы в России, Дмитрий начал обучение с нуля. С прошлого года он полноценный член команды и в свободное от работы время выезжает тушить пожары.

Продолжил он и общественную работу: основал в Германии антивоенную некоммерческую организацию. Ее участники пишут политзаключенным и пытаются объяснить немцам, что Путин — не Россия.

«Совсем сепарированный»

Сейчас Денису пятнадцать. Он перешел в восьмой класс и ездит в школу в соседнюю деревню на автобусе.

Он свободно общается с одноклассниками, но Германию своей страной не чувствует. В 2025 году Денис даже всерьез хотел вернуться в Россию. Но потом решил рассуждать не только эмоционально и сначала получить образование в Германии.

Во время последней поездки в Петербург Денис увидел, как изменилась страна: проблемы с бензином, рост цен, дроны над головой. Друзья рассказали ему о школьных занятиях, где их теперь учат обращаться с оружием и оказывать первую помощь в боевых условиях.

Денис присылает мне выдержку из учебника истории для восьмого класса, одним из авторов которого указан Владимир Мединский: «Серьезной угрозой миру стал взрывной рост неонацизма на Украине, в Прибалтике и ряде других стран Восточной и Западной Европы. ЕС стремительно превращается в Четвертый рейх».

Теперь, несмотря на чувство чужеродности в Германии, возвращаться он не хочет. Через четыре года после разговора с родителями Денис считает решение одиннадцатилетнего себя правильным:

— Единственное и правильное — даже несмотря на разлуку. В России у молодого человека очень туманное будущее и большие перспективы сломать себе жизнь. Здесь больше шансов на спокойную и достойную жизнь.

С Ольгой мы разговариваем на следующий день после того, как она снова проводила сына в Германию. «В этот раз ко мне приехал уже почти юноша. Совсем сепарированный», — говорит она.

Вероятно, это была последняя поездка Дениса в Россию на ближайшие годы. Скоро ему исполнится шестнадцать, и Ольга боится, что из-за воинского учета возвращаться станет небезопасно. Теперь они будут встречаться в других странах, а бабушки и дедушки могут больше не увидеть внука в России.

— Они очень расстраиваются. Но наша задача — ко всему приспосабливаться и продолжать жить, — говорит Ольга и замолкает.

А потом добавляет:

— Я до сих пор рассказываю — и хочется плакать. Оно всё живое. Но два года назад я не смогла бы даже произнести это всё вслух. Мы проделали колоссальный путь.

Ольга научилась даже радоваться тому, что сын не рядом: он не живет в действительности, где, по ее словам, слишком много жестокости, несправедливости и неприятия другого. Она хочет, чтобы Денис мог свободно передвигаться, говорить то, что думает, и любить того, кого захочет: «Мальчиков, девочек, кого угодно». Чтобы чувствовал себя защищенным и знал, что рядом будут люди, которые его поддержат. «Чтобы он жил и радовался жизни, а не выживал».

3. Когда вынужден выбирать между мамой и детьми: история семьи Ксении Лученко

На вопрос о самочувствии мама журналистки Ксении Лученко всегда отвечает одинаково: «Всё нормально», «всё хорошо», «всё в порядке».

Ксения с 2022 года живет в Германии, ее 82-летняя мать — одна в Москве. По телефону она почти ничего не рассказывает о себе, чтобы не беспокоить дочь.

Раз в год они встречаются в Черногории. Ксения покупает матери дорогой билет с пересадками. Раньше та летала с подругами, теперь собирается впервые добираться одна и уверяет, что справится.

— Но пожилой человек на рейсе с пересадками… — говорит Ксения. — И главное: я же ее не вижу. Я не знаю, в каком она состоянии прямо сейчас.

Плана на случай, если мать однажды не сможет встать с постели, у Ксении нет.

«Я оказалась в поколенческом сэндвиче»

До войны Ксения Лученко преподавала журналистику: заведовала кафедрой медиакоммуникаций в РАНХиГС, писала в независимые СМИ статьи об РПЦ, была деканом в Шанинке и работала в проекте по медиаграмотности, который Еврокомиссия проводила через Гёте-Институт. Осенью 2021 года давление на независимое образование резко усилилось: ректора Шанинки Сергея Зуева арестовали, коллег вызывали на допросы, друзей Ксении объявляли «иностранными агентами».

— Психологически мы уже чувствовали себя запертыми в России, — вспоминает она. — Было ощущение, что за нами следят и что мы не в безопасности.

Об отъезде говорили, но ни у кого не было сил превратить эти разговоры в план.

После начала полномасштабной войны старший сын Ксении, студент второго курса, хотел выйти на протесты. Обычно они почти не ссорились, но тогда Ксения стояла в дверях, кричала и не выпускала его на улицу.

3 марта 2022 года Ксения отправила его в Белград — «просто в никуда». Она не знала, когда увидит сына снова и увидит ли вообще. Перед отъездом она сказала ему:

— Я не хочу, чтобы ты замолкал и становился худшей версией себя. Если ты останешься в России, ты будешь худшей версией себя. Или сядешь в тюрьму.

Вскоре прокуратура Москвы решила, что программа Liberal Arts в РАНХиГС направлена на «разрушение традиционных ценностей». На допросах по делу Шанинки коллег стали спрашивать о Ксении, хотя к проекту, из-за которого арестовали Зуева, она никакого отношения не имела. Адвокат предупредил: «Мне кажется, у тебя есть три недели. Закончи все дела и выезжай».

Гёте-Институт помог Ксении получить визу. Она уехала из России с младшим сыном и собакой. В Москве осталась ее 78-летняя мать.

— Я оказалась в поколенческом сэндвиче, — говорит Ксения. — У тебя еще не взрослые дети, за которых ты отвечаешь, и родитель, за которого ты тоже уже отвечаешь. Пока ты дома, кажется, что ты супермен: репетиторы, врачи. А в этой ситуации понимаешь, что уже ни за кого не отвечаешь, потому что за себя-то нормально ответить не можешь.

«Надо было раньше»

Ксения формулирует решение, которое ей пришлось принять, не пытаясь сгладить углы:

— У меня был выбор между детьми и мамой. Либо ты жертвуешь детьми, либо мамой. Я сделала выбор в пользу детей.

Она могла бы замолчать и остаться ради матери. Но тогда в России оставались бы и сыновья под угрозой мобилизации — и тоже вынужденные молчать. Старший, уверена Ксения, точно не смог бы сидеть сложа руки: его путь вел бы либо в армию, либо в тюрьму.

Мать Ксении сама уговаривала их уехать. «Только уезжайте, уезжайте», — повторяла она. Теперь, когда они разговаривают, мать говорит: «Тут всё это происходит, а у меня только одна мысль: слава Богу, что вы далеко. Слава Богу, что вы не здесь».

Она много лет слушала «Эхо Москвы», читала «Новую газету» — и мечтала, чтобы дочь покинула Россию. Ксения же любила страну, много по ней ездила, росла в деревне и никогда всерьез не представляла себе жизнь в другом месте.

После отъезда мать не удержалась от слов: «Я тебе всю жизнь говорила — надо было раньше».

Перевезти мать в Германию Ксения не может. Для легального статуса нужно доказать, что дочь способна полностью ее содержать, а также оплачивать медицинскую страховку для пожилого человека — несколько тысяч евро в месяц. Доход Ксении, у которой остается несовершеннолетний ребенок, этим требованиям не соответствует.

Можно было бы вывезти мать в относительно менее дорогие Ереван или Турцию, но тогда кто-то должен был бы жить с ней постоянно. Ксения не может: в марте 2026 года суд в Москве заочно приговорил ее к восьми годам колонии по делу о «военных фейках». Так что теперь даже поездки в некоторые страны за пределами Евросоюза для нее небезопасны.

Есть и другое: мать по-прежнему активна, у нее своя жизнь, и она не согласилась бы просто сидеть в незнакомом месте. «Она же не чемодан», — говорит Ксения.

В России у матери нет других детей и близких родственников. Есть друзья и дети ее подруг, которые придут, если Ксения «будет громко кричать SOS». Но обсудить заранее, кому звонить и что делать в экстренной ситуации, почти невозможно. Мать кивает, говорит «да-да-да», а потом поступает по-своему и, в целом, отказывается это обсуждать.

«Это было дорогое решение»

— Я виновата перед мамой, хотя, к счастью, она так не считает, — говорит Ксения. — Иногда я думаю: если бы она на меня нападала, может быть, мне было бы легче.

Она понимает, что оказалась в обстоятельствах, где хорошего решения не существовало. Но неизбежность выбора не избавляет ее от чувства вины: «Я буду до конца своих дней знать, что со мной мой грех. Это было дорогое решение. Тут нет пространства для самооправдания».

Больше всего Ксению пугает перспектива, что мать будет стареть и умирать одна, а дочь не сможет быть рядом, заботиться о ней, проводить ее. Среди знакомых Лученко уже есть люди, которые потеряли родителей в России и не смогли приехать даже на их похороны: «Я видела, в каком состоянии были эти люди…»

Ксения старается не думать об этом каждый день: так, говорит она, можно сойти с ума.

Но дело не только в будущем. Исчезла и простая совместная жизнь, которая раньше не требовала сложного планирования, виз и дорогих билетов: возможность поехать на дачу, сходить на выставку, увидеть детей и внуков не на экране телефона.

— Не могу сказать, что я проводила с мамой очень много времени, — говорит Ксения. — Просто это было естественное течение жизни. А теперь его нет.

4. Когда отец тебя больше не узнает: история семьи Егоровых

Иногда отец Алины Егоровой не берет трубку. В другие дни отвечает — и говорит так, словно ничего не изменилось: шутит, вспоминает имена ее учеников и истории, которые она рассказывала несколько дней назад.

«Доченька, у меня всё хорошо. Почему ты волнуешься? Я так рад, что ты в безопасности», — говорит он.

Алина живет в Ереване, ее отец — один в Екатеринбурге. У него быстро прогрессирует деменция.

Несколько раз Алина предлагала вернуться: «Пап, давай я приеду? Может быть, пронесет. Я так больше не могу».

Он каждый раз отвечал: «Хуже, чем жить без тебя, для меня только жить, зная, что ты в тюрьме. Не возвращайся — из любви ко мне».

«Их надо убивать»

До осени 2023 года Алина жила в Екатеринбурге и преподавала химию в школе, где когда-то училась сама.

В сентябре был урок как урок: восьмиклассники решали задачи, выходили к доске. В какой-то момент мальчик с первой парты начал с воодушевлением рассказывать соседу, как его отец «на СВО убивает нациков».

Алина попросила остановиться:

— Ты говоришь об убийстве людей. Откуда столько восторга? Там гибнут такие же люди, как я, как ты, как твой сосед по парте.

«Они не такие же, как мы, — ответил ученик. — Они фашики, они мрази. Их надо убивать».

За полтора года войны Алина слышала много подобного от взрослых — коллег и знакомых. Но слова ребенка ее потрясли. Она знала о случаях, когда школьники доносили на учителей за антивоенные высказывания, и всё же не удержалась: сказала классу, что война — это страшно и ее не должно быть.

Вечером Алина вернулась домой с уверенностью, что «вообще ничего опасного не сказала».

Через два дня директор вызвала ее к себе в кабинет. Мать того самого ученика пришла в школу в ярости и потребовала объяснить, почему там работает «такой маргинал». По ее словам, учительница внушала сыну «античеловечные ценности».

Алина была в школе на хорошем счету, а директор помнила ее ребенком. Она выслушала учительницу, грустно посмотрела и спросила: «Девочка, что же ты наделала?»

До этого они разговаривали наедине в том же кабинете только однажды — много лет назад.

Тогда одноклассник смеялся над порванным рюкзаком Алины и называл ее нищей. Она ударила его сменкой и случайно выбила молочный зуб. Директор спросила, почему девочка не зашьет рюкзак.

— Я не умею.

— Попроси маму научить.

— У меня нет мамы. Мы с папой живем вдвоем.

Мама Алины умерла, когда девочке было пять. Директор достала из шкафа нитку с иголкой, взяла ее рюкзак, показала, как зашивать вещь, и сказала приходить в любое время, если понадобится помощь.

Теперь она объяснила: лучшее, что может сделать для Алины, — позволить ей уволиться по собственному желанию. Иначе мать ученика обещала «натравить на школу Путина и ФСБ».

На следующий день Алина написала заявление.

«Доченька, уезжай»

Через неделю к Алине домой пришел полицейский: расспросил, как она живет и где собирается работать, и велел прийти в участок. Там другой сотрудник задавал вопросы о войне и Украине, вспоминал акции в поддержку Алексея Навального, на которые Алина когда-то выходила. Оказалось, мать ученика пожаловалась на нее не только директору, но и в полицию.

Алину отпустили. Но через несколько дней полицейские стали расспрашивать о ней соседей. Об этом девушке рассказал отец за ужином. Потом сказал: «Доченька, уезжай отсюда. Хотя бы на время».

— Как я тебя оставлю? Куда поеду — без денег и работы? — не понимала Алина.

Отец отдал ей все свои накопления — 300 тысяч рублей, договорился со своей сестрой, которая давно жила в Ереване, и отправил дочь к ней.

Ему было шестьдесят три. Он работал на Уральском машиностроительном заводе и был здоров. Алина не сомневалась, что отец справится с домом, но боялась оставлять его одного — и оставаться без него.

Когда осенью 2023 года Егорова уезжала в Армению, они с отцом думали, что это ненадолго: полиция успокоится, и через несколько месяцев она вернется. Но еще через несколько месяцев Алину оштрафовали за «дискредитацию армии». В 2024 году, намереваясь вернуться домой, Алина посоветовалась с адвокатом. Тот объяснил: раз силовики уже обратили на нее внимание, возвращаться опасно. Тем более, что раньше она переводила деньги Фонду борьбы с коррупцией, а в России тогда как раз начали возбуждать уголовные дела против донаторов.

Девушка осталась в семье тети и с помощью родственников устроилась в ереванскую школу.

— На работе я собираюсь и держусь, — говорит Алина. — А когда возвращаюсь из школы, плачу по дороге. Думаю: что же я наделала? Что теперь делать? Мой дом. Папочка.

«Ты забыл, где твой дом?»

Летом 2024 года Алина заметила, что отец стал забывчивым. Раньше он помнил ее расписание, планы и встречи лучше нее: «Алина, сегодня в шесть у тебя собрание», «Доченька, не забудь поздравить Леночку с днем рождения». Теперь мог через пять минут забыть о том, что дочь только что ему рассказала.

Сначала она решила, что это усталость. А через несколько месяцев Алине позвонила соседка и рассказала, что вечером возле магазина недалеко от дома она встретила ее отца. Поздоровалась, зашла за продуктами, а через двадцать минут вышла и увидела его на том же месте — растерянного. Соседка у него спросила: «Сергей Петрович, кого-то ждешь?» — «Да нет». Соседка предложила идти домой вместе и дала ему один из пакетов. По дороге отец Алины вдруг свернул в другую сторону. «Мы же домой идем?» — «Да». — «Ты забыл, где твой дом?» — «Да».

Алина попросила подругу отвести отца к врачам. У него диагностировали быстро прогрессирующую деменцию.

Девушка винит в этом себя: ей кажется, что болезнь мог ускорить стресс из-за ее отъезда. Но вернуться и ухаживать за отцом она не может.

Отец по-прежнему живет один и отказывается уезжать из своей квартиры. Он вышел на пенсию и уверяет дочь, что справляется.

Алина попросила соседку заходить по вечерам и проверять, дома ли он: отец оставил ей запасные ключи. Девушка прочитала множество статей о деменции. Теперь ей постоянно страшно: что отец не выключит газ, потеряется на улице или однажды она ему позвонит, а он ее не узнает.

Они стараются созваниваться каждый день. Иногда отец не помнит, что делал вчера. Иногда помнит имена и фамилии учеников дочери и поддерживает ее так же, как раньше.

Именно эти ясные дни, говорит Алина, причиняют больше всего боли.

— Причем это не означало, что у нас какие-то грандиозные планы: он просто вел меня в парк или на детскую площадку, — вспоминает Алина.

Теперь она думает, что оставила его одного именно тогда, когда стала ему нужнее всего.

Но отец продолжает превыше всего ставить ее безопасность — даже если на следующий день забудет, о чём они говорили. «Не возвращайся, — повторяет он. — Из любви ко мне».

5. Когда не можешь похоронить маму: история семьи Полозковых

Во сне Вера Полозкова иногда исподтишка снимает маму на телефон.

Та замечает камеру и возмущается: «Что ты делаешь?» Вера не может сказать ей правду: ты умерла, а у меня остались только фотографии. Поэтому отвечает только: «Представляешь, почти не осталось видео».

Она надеется, что, проснувшись, сможет показать запись старшему сыну. Алла Полозкова учила внука читать и играть в шахматы, играла с ним в футбол. Он по ней очень скучает. Но там, где Вера просыпается, мамы нет.

«Это всё хорошо, а работать ты кем собираешься?»

Утром 24 февраля 2022 года поэт Вера Полозкова публично написала всё, что думает о войне и людях, которые ее начали. Она давно открыто говорила о происходящем в России и понимала, что теперь счет до того, как ее арестуют, идет на дни.

Через полторы недели Вера с тремя маленькими детьми и двумя чемоданами улетела в Индию. Мать Веры в это время лежала в больнице после операции на сердце: ей установили стенты.

— Описать, какую тяжесть я испытывала, невозможно, — говорит Вера. — Мама сказала, что ей так гораздо спокойнее за нас.

Алле Полозковой в тот момент было 75 лет. Кроме проблем с сердцем, у нее был рак груди в ремиссии, и ей требовались регулярные обследования. Но не уехать Вера не могла.

Вера — поздний и единственный ребенок: Алла родила ее в 39 лет. До перестройки она работала инженером ЭВМ и создавала приборы для подводных лодок. Когда НИИ развалились, переучилась и бралась за любую работу, чтобы вырастить дочь.

В юности они часто спорили. Советскому инженеру было трудно понять, что поэзия может быть профессией. Алла уважала творчество дочери, но спрашивала: «Это всё хорошо, а работать ты кем собираешься? Куда ты будешь приходить к девяти утра?» Решение Веры уйти с журфака на пятом курсе сильно ее ранило.

— У меня не было ощущения, что мы когда-нибудь сможем разговаривать как любящие люди, — вспоминает Вера. — Мы были очень разными.

— С этого момента мы перестали спорить и просто бесконечно друг друга поддерживали, — рассказывает Полозкова. — Устраивали сюрпризы, путешествовали, разговаривали. Нам было даровано это время в мире друг с другом.

Алла была заядлой путешественницей, полвека каталась на горных лыжах и до семидесяти выбирала черные, самые сложные трассы. Играла в шахматы, позже зимовала с дочерью в Азии.

— Я абсолютно другой человек, хотя она пыталась меня в это посвятить, поставить меня на лыжи, — рассказывает Вера. — Зато я, как и она, обожала книги! Это вторая ее огромная страсть.

Огромная библиотека матери, говорит Вера, стала «стартовым капиталом» для будущей поэтессы.

«Царские манеры, ярко-розовый маникюр»

Мать и дочь одинаково переживали из-за того, во что превращается страна, которую обе любили. Но на предложения уехать Алла отвечала отказом: Москва была ее любимым городом, там наконец появилось собственное жилье, которое она обустроила для себя.

Летом 2022 года, пока Вера оформляла документы для жизни на Кипре, семья остановилась в Грузии. Алла прилетела на крестины внуков. В Тбилиси они пошли в салон красоты, сделали ей макияж и укладку, а потом отправились в храм. «Это был очень счастливый день», — вспоминает Вера.

Место, которое дочь выбрала для жизни, понравилось ее матери. «Если нужно что-нибудь продать, чтобы ты здесь осталась, я готова», — сказала она. «Бабуль, а что ты можешь продать? Себя? Тебя уже никто не купит». — «Ну слушай, антиквариат. Ты зря так думаешь». Позже, когда Вера улетела на гастроли, мать осталась с ее детьми.

В 2023 году после доноса председателя комитета Госдумы по культуре Елены Ямпольской Веру стали проверять по статье об оправдании терроризма. Последовавшие разбирательства привели к тому, что в феврале 2025 года поэта внесли в «перечень террористов и экстремистов» Росфинмониторинга. О возвращении в Россию теперь не могло быть и речи.

В том же 2023 году у Аллы Полозковой случился резкий рецидив рака: метастазы пошли в легкое. Она попала в больницу и быстро теряла силы. Легкие заполнялись жидкостью, которую приходилось постоянно откачивать. «Но даже тогда она не верила, что это конец», — говорит Вера.

Два года в эмиграции они созванивались ежедневно на час или полтора. Вера рассказывала матери обо всём, что происходило с ней и детьми. Это был главный момент дня. Они много смеялись, обсуждали, как внуки осваивают новый мир и каждый месяц становятся другими людьми. Алле было горько, что они растут без нее, но они продолжали планировать встречу.

В январе 2024 года Аллу перевели в хоспис. О ее реальном состоянии Вера узнавала от крестной, которая навещала мать. Сама Алла говорила с дочерью бодрым молодым голосом и даже хохотала — особенно после лекарств и процедур. Иногда Вера не знала, чему верить.

Однажды ей написала незнакомая девушка: «Извините, не вашей ли маме я только что имела честь проиграть партию в шахматы в центре паллиативной помощи?» 

Вера позвонила матери:

— Бабуль, у меня не совпадают показания. Тетя Таня говорит, ты уже договариваешься с праотцами, а из хосписа пишут, что ты ломаешь волонтеров в шахматы.

— О, это было очень легко, — ответила Алла. — Она просто не умеет играть. А недавно у меня была четырехчасовая партия с 86-летним профессором. Я уже чувствовала, что задыхаюсь, но, пока не сломала его, не ушла.

«Тут я узнаю свою маму», — говорит Вера.

«Я выкарабкаюсь, и будет очень неудобно перед людьми»

В последние недели связь стала мерцающей. Однажды мать перестала отвечать. Захлебываясь тревогой, Вера написала прощальное стихотворение.

Наутро Алла позвонила: вчера ей было плохо, сегодня лучше, она выспалась и провела «прекрасную» ночь. Вера призналась, что уже написала стихотворение.

«Ну-ка, ну-ка. Очень интересно», — сказала мать. Она прочитала текст, всхлипнула и удивилась, что дочь помнит по именам друзей ее молодости. Потом попросила: «Ты пока не вешай его, ладно? Не публикуй. А то я выкарабкаюсь, и будет очень неудобно перед людьми». До смерти Аллы оставалось около десяти дней.

За неделю до этого стало известно о гибели Алексея Навального в колонии. Вера написала прощальный текст. Мать сказала, что перечитала его несколько раз и редко когда одновременно так гордилась дочерью и так за нее боялась.

От химиотерапии Алла отказалась только утром 23 февраля.

— Стареющим людям очень плохо от химиотерапии, поэтому всегда соизмеряют, что быстрее убьет человека: раковая опухоль или химия — она в моменте очень крадет силы, — говорит Вера. — Так вот: от химиотерапии эта женщина отказалась только утром того дня, когда ее не стало.

Для Полозкова это очень точная деталь про маму: та до последнего рассчитывала выбраться.

«Нам ничего не нужно никому доказывать»

Вера говорила с мамой примерно за восемь часов до ее смерти. Вместе с сыном они дозвонились в хоспис. Алла сказала, что ей очень плохо. Вера знала от близких, что мать умирает, но всё еще думала, что у нее есть хотя бы несколько месяцев.

Алла понимала, что дочь не сможет приехать на похороны. Она заранее оставила записки и инструкции, распределила деньги на похороны и поминки. При этом продолжала говорить, что поправится и прилетит к семье, — ее нужно только немного «подлатать».

Накануне Вера, не выдержав, снова спрашивала ее: «Бабуль, давай изобретем какой-то способ, через какую-то другую границу, чтобы я приехала?»

— Она знала, что я не прилечу, что у меня трое детей и мы рискуем слишком многим, — говорит Вера. — Мы всё решили, и она меня ни в чём не винила. Но стоять перед этим выбором я не пожелаю ни одному врагу.

Аллы Полозковой не стало 23 февраля 2024 года. Ей было 77 лет.

«Мы уже не увидимся в этих телах»

Сначала Вера почувствовала облегчение: мать больше не мучилась. Потом, говорит она, ее «разорвало на куски». Единственный ребенок женщины, которая многим пожертвовала ради нее, не смог попрощаться, похоронить мать и сказать на поминках, как сильно ее любит.

Похоронами занимались брат Аллы, ее друзья и крестная Веры — мамина подруга, с которой они были близки 46 лет. Четверо друзей Веры приехали «от нее» и показывали ей церемонию по видеосвязи. Они дали ей сказать несколько слов по видеосвязи на поминках.

Вера хотела услышать всё, что говорили о маме, обнять каждого и поблагодарить. Там был ее 84-летний дядя. «Я отдаю себе отчет, что мы уже не увидимся с ним в этих телах», — говорит она.

Можно заказать перевозку вещей, но она медлит: в ней всё еще теплится надежда, что однажды она сможет приехать сама и «всё это обнять».

Смерть матери для нее остается «неотгореванной». Вера ведь не видела ее мертвой и не опускала в землю. Подсознание, говорит она, как будто не может поверить, что мамы больше нет: словно та просто исчезла туда, где нет связи.

Мама регулярно снится Вере — в разных возрастах. То они готовят детский праздник, то разбирают вещи, встречаются на вечеринке. Во сне Вера всегда знает, что мать умерла и после пробуждения ее снова не будет.

Однажды Алла приснилась старенькой: с бокалом в руке, с короткой седой стрижкой после лечения, в пиджаке — «очень щегольского вида». Вера обрадовалась и стала торопливо рассказывать новости: как меняются дети, какие «лютые» вокруг происходят события.

Потом она сказала:

— Ты оставила подробные инструкции — пароли от кабинетов, коды от телефонов, всё учла. Единственное, чего не объяснила: как мне жить без тебя? Как чтить твою память? За два года я так и не поняла.

Мама ответила: «Ну вот напиши такую для своих детей. Пошаговую инструкцию — что им делать, когда тебя не станет».

P. S.

Война заставила людей делать выбор, который сделать невозможно. Но даже когда они выбирают безопасность, любовь продолжает тянуть их назад — иногда ценой свободы.

Для некоторых разлука оказалась невыносимой. Они возвращались в Россию, чтобы увидеть родителей, помочь заболевшим детям или просто провести несколько дней с семьей. Некоторые из них после этого оказались еще дальше от своих близких: в тюрьме.

Анна Бажутова, уехавшая с семьей в Казахстан после того, как провела стрим о массовых убийствах мирных жителей в Буче, вернулась в Россию из-за болезни матери. Через несколько месяцев Бажутову задержали, а затем приговорили к пяти с половиной годам колонии по статье о военных «фейках».

Олег Третьяков после объявления мобилизации уехал в Казахстан, участвовал там в антивоенных акциях и привозил гуманитарную помощь в посольство Украины. Он вернулся в Россию, чтобы помочь заболевшей дочери. Третьякова приговорили к шести годам колонии из-за опубликованного еще в эмиграции видео.

Бывший программист «Яндекса» Сергей Ирин приехал в Нижний Новгород, чтобы увидеть мать и брата. Вскоре его задержали из-за перевода, который он сделал украинскому фонду в первые дни полномасштабной войны. Ирина приговорили к 15 годам лишения свободы.

Людмила Колесникова, жившая в Ирландии, приехала в аннексированный Крым к матери, больной раком. Мать умерла, и через несколько дней после похорон Колесникову задержали. Поводом для обвинения в государственной измене стал перевод 25 евро. Женщину приговорили к 17 годам колонии.

Подобных случаев как минимум десятки — и новые истории появляются в медиа практически каждую неделю.